Маечка



Памяти Великой русской балерины Майи Плисецкой посвящается...


Мрачное серое  накрепко обняло небо: скоро заморосит.
 - Ей идет черный цвет, - раздался, просеянный через  сито ветра и слез,  баритон Аркадия Никифоровича.
 – Как ей шел черный цвет, - ударился он в слёзы. 
Рядом с ним стоял поникший старик. Молчал. Плакал, но в себя.
В голове раздался голос, её голос: бархатный, и глубокий, как синее море.
Алёша, Алёша, - покачивалось на волнах.
Она была  стихия.
- Ну! Пойдём, Аркаша, - заторопился старик.
Он ещё раз взглянул на небольшой мраморный постамент с хрустальным кубом посередине, под которым в серебряной урне покоится прах его жены.
Поправил цветы, георгины, у гравировки. И мысленно попрощался, глаза-в-глаза, с той, чьё имя он будет хранить в памяти до последней картинки перед уплывающим в вечное взором.  
- Скоро и я, Маечка. Скоро  и я, люба моя.  Подожди, - прошептал он.  
Красивая женщина в  шелковом платье цвета толчёного  грифеля отвечала ему вселенским спокойствием, застывшим в её чудесных больших глазах, по ту сторону бытия.  
Он накрепко вдавил свои длинные пальцы в глаза, до темноты, до боли физической, в надежде душевную боль унять.  И вроде бы годы, и вроде бы всё. Понимаешь. Но эту боль унять сложно: боль утраты.  
Утраты кого? Любимого человека?
 Само собой.
Но она была для него больше, чем просто любовь.  Она –  вся его сущность. 
Скорее, скорее. Почему так  быстро утекает песок времени, когда ты здесь, на Земле, и  так медленно,  - когда уже одной ногой там,  на перепутье?
Старик оперся правой рукой о черного дерева трость с резным набалдашником в виде головы лебедя. Эту трость ему подарила она незадолго до своей смерти.
 - Смотри, что я тебе приготовила.
- Мой любимый “tarte aux pommes”?
-  Да какой ещё?! – ах, эта ее "с дьвольцой" улыбка - Нет, смотри же сюда!
И она достала из потаенного угла за дверью, между гостиной и столовой,  длинный сверток снежно - белой бумаги. Протянула этот сверток навстречу, нежно держа его на раскрытых ладонях.
- Что это?
- Взгляни, взгляни же скорее.
На его и на ее лице пламенело тщательно скрываемое  нетерпение, искры которого падали на  одинаково изящный рот обоих, который сейчас съехал куда-то в сторону, подобно покосившейся старого дома крыше.
- Батюшки…
Он  отбросил оберточную бумагу прочь, и щёголем начал расхаживать по паркету, стуча по нему новой тростью и каблуками лакированных туфель.
-  Это же Лебедь. Наш Лебедь!  
- Конечно, наш…
- Удивительно!  Маечка, спасибо тебе.
- Носи. Это тебе на память обо мне.
- Ну что ты такое говоришь, любовь моя?!
Когда муж так её называл, Мааааечка, она вновь ощущала себя семилетней девочкой - мотыльком, игравшей в спектакле своей тётушки Адель, которая служила актрисой в одном  театре.
Ах, какая драма, какая чувственность! – подслушала однажды Майя восхищенные  отзывы зрителей после спектакля. Она подумала, что Драма – это имя одной из актрис, которой все восхищаются.
<…> Или воздушным пёрышком,  то приближающимся к сцене, то взмывающим высоко над ней, как будто носимое на руках летнего  ветерка,  в  погожий, искрящийся солнцем, денёк.
Ах,  как хотелось и Майе поскорее вырасти и стать Драмой.
Муж нежно коснулся жениной мягкой щеки губами. Сейчас, проходя между могилами на Новом кладбище, его собственная щека вдруг загорелась огнем при одной лишь мысли о том нежном прикосновении.
Небо прыснуло и охладило этот невыносимый жар.
- Ну! Вот и дошли, дорогой мой Алексей Викторович. Давайте я Вам помогу.
Вот Ваша тросточка, - обратился к старику Аркадий Никифорович.
Сам он сел рядом с водителем: «Едем - те домой!».
«Это тебе на память!» - а ведь она знала, чувствовала приближающийся конец.
Но мы клялись друг другу, что уйдём в мир иной вдвоем, взявшись за руку?! Разве нет? Воистину пути Господни неисповедимы. И работала она на износ. Эти бесконечные  интервью, встречи. 
Она любила людей. Она дарила им всю себя и на сцене, и вне её. Для них она была Великая танцовщица, для меня  -  любимая женщина. Остается ею и до сих пор.


Ушла, взмахнув, прощаясь с миром птица,
Крылом,  изломленным в угоду  публике своей.
А публика, срываясь с места, гремела, рукоплескавши  бурей ей,
Великой,
Вверх поднявши миллионы  преданных очей.

Каждый день кулисы, овации, свет софитов. Сегодня королева ушла на покой.

Да здравствует королева!

Проехали  мост, высвечивающий сумерки столбами цветных огней. Он смотрел в окно, и вспоминал их первую встречу на Малой Бронной.
                Тогда они были позваны в дом, на обед,  к поэту и его Музе. Муза не унималась. Была шумна, звучала громче музыки. Натаскивала  на себя одеяло из мужского внимания и взоров, уж конечно,  назло поэту.
Но глаза Алексея, известного в интеллигентских кругах музыканта, заприметили  другое.
Он услышал, сквозь шум, дивную мелодию, исходившую откуда – то  со стороны сердца.
Это был испанский ритм, бурлящий котел, страсть, заключенная в хрупком тельце молоденькой девушки с чувственными,  как у лемура,  глазами.
Кармен, - подумал он.
И Кармен, видимо, также почувствовала в молодом человеке гармонию. Он бесстыдно глядел на неё, не в силах оторвать от ее прекрасного греческого профиля,  свой  взгляд.
И так они зазвучали по жизни вместе. Он играл для нее свою музыку, а она танцевала.
- Я танцую так, как написано в партитуре. Слушайте музыку! - часто наставляла она своих бабочек – учениц,  трудившихся вместе с ней на сцене «Шекспировки».
Она кружилась вихрем  перед  караванами, идущими по пустыне  на зов предков,  перед  уставшей толпой, истерзанной принесёнными войной невзгодами, перед  сверкающей бриллиантами, изящной публикой во фраках.  И впитывала в себя всё – весь мир!  Её сердце впитало эту энергию: всю боль и  всю радость мира.  Это сердце однажды не выдержало.
<…> Он вымыл руки в ледяной воде, налил себе бокал «бееренауслезе» двадцатилетней выдержки, сел в велюровое с золотом кресло.
- Налей и мне, Алёша.
Рядом сидела она в своем лучшем  платье, расслабленная, и  какая-то  умиротворенная, овеянная лёгкой пеленой, окутавшей её тело дымкой. Голос не был обычным -  он резонировал, как внутри наполненной прохладным воздухом пещере.
- Майя, это ты?!
- Конечно.
- О, Господи, спасибо тебе!
Он протянул к ней свои длинные руки, которые, несмотря на его преклонный возраст, сохранили в себе былое изящество, какого требует по обычаю его профессия. Попытался встать, забыв напрочь о трости. Распрямил молодцом плечи.
- Сиди, сиди, - успокоила его встревоженный порыв туманная женщина.
- Алексей, ты помнишь о моем завещании: я наказала развеять наш прах с высоты птичьего полета, когда придет и твой час?!
- Конечно, конечно, любовь моя! Я уже сказал Нижинскому, чтобы он все правильно сделал. Аркадий.  Ты, верно,  помнишь Аркадия Никифоровича?!  Он сейчас вылетел за границу, чтобы вести там мои зарубежные дела. Спасибо ему огромное – он так помогает,  наш друг. У меня нет сил, ты же понимаешь. Не могу….
- Не торопи время, Алёшенька,  - Я с тобой. А то будешь, как в том анекдоте про старика с длинной бородой, который, когда его спросили проходящие мимо ребятишки, укладывает ли он свою бороду под одеяло, или на него, когда спит,  - задумался и перестал спать вовсе.
Оба засмеялись.
- Я была счастлива, и счастлива теперь. А помнишь ли ты….?
- Помню.
- А ты?
- Тоже.
И так они провели время до утра, предаваясь воспоминаниям, смеясь, радуясь, плача, хо-хо-ча.
                Потом вдруг её глаз  застыл недвижный,  прямо уставился то ли на  китайскую вазу с гастролей, то ли поодаль,  на сервант с книгами.
- А где Лебедь? Я хочу увидеть Лебедя! – спросила она отвлечённо, обращаясь как бы не к нему, а к себе.
- Лебедь там, на озере, за домом.
- Пойдём. Я хочу поздороваться с ним.
Он взял свою трость. Половицы недовольно скрипнули, - Хозяин, видите ли, нарушил их покой. Двинулся по направлению к стеклянной двери, которая не заперта, как обычно – в этом доме рады всем и всегда. Она же медленно плыла за ним, не касаясь молодой травы, напившейся  за ночь утренней росы.
 - Здравствуй, мой хороший! Я скучала по тебе.
- Да и он. Смотри, как быстро подплыл.
            - С тех пор, как лебедь появился  на этом озере, так и не уплывал никуда. Погладь его. Видишь, как он склоняет перед тобой своё рыжее пятно. Рыжее подобно твоим волосам. 
Старик сам протянул руку, чтобы дотронуться до птицы, как она тут же вспорхнула, и скрылась за кронами невысоких деревьев. Как оказалось, уже навсегда.
- Ты смотри, ку….?
Его «куда» затерялось в волнительном порыве встрепенувшейся души.
Он повернул голову, чтобы обратить к жене свой недоумевающий и уставший взор,   но она уже испарилась в повисшем над землёю тумане.
- Маечка.., - прошептал безнадежно старик.
Вновь как-то осунулся, сжал покрепче в руке свою трость, и медленно побрел обратно в тишину опустевшего дома, спокойно ожидать их самой последней встречи. 




P.S:  Данные персонажи, и все события, описанные в истории вымышленные, и не имеют ничего общего с реальными людьми. Все аналогии случайны.


0 comments:

Post a Comment